Неточные совпадения
— Послушай, — сказал твердым
голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой
жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
— А правда ль, что вы, — перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы
голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, — правда ль, что вы сказали вашей невесте… в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому… что она нищая… потому что выгоднее брать
жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?
Праздная дворня сидит у ворот; там слышатся веселые
голоса, хохот, балалайка, девки играют в горелки; кругом его самого резвятся его малютки, лезут к нему на колени, вешаются ему на шею; за самоваром сидит… царица всего окружающего, его божество… женщина!
жена!
— Вот,
жена, — говорил мужской
голос, — как добиваются в чины, а что мне прибыли, что я служу беспорочно, не подамся вперед ни на палец.
Сие последнее повествуя, рассказывающий возвысил свой
голос. —
Жена моя, едва сие услышала, обняв меня, вскричала: — Нет, мой друг, и я с тобою. — Более выговорить не могла. Члены ее все ослабели, и она упала бесчувственна в мои объятия. Я, подняв ее со стула, вынес в спальную комнату и не ведаю, как обед окончался.
Слушая эти
голоса, Левин насупившись сидел на кресле в спальне
жены и упорно молчал на ее вопросы о том, что с ним; но когда наконец она сама, робко улыбаясь, спросила: «Уж не что ли нибудь не понравилось тебе с Весловским?» его прорвало, и он высказал всё; то, что он высказывал, оскорбляло его и потому еще больше его раздражало.
Анна, думавшая, что она так хорошо знает своего мужа, была поражена его видом, когда он вошел к ней. Лоб его был нахмурен, и глаза мрачно смотрели вперед себя, избегая ее взгляда; рот был твердо и презрительно сжат. В походке, в движениях, в звуке
голоса его была решительность и твердость, каких
жена никогда не видала в нем. Он вошел в комнату и, не поздоровавшись с нею, прямо направился к ее письменному столу и, взяв ключи, отворил ящик.
Оглянув
жену и Вронского, он подошел к хозяйке и, усевшись зa чашкой чая, стал говорить своим неторопливым, всегда слышным
голосом, в своем обычном шуточном тоне, подтрунивая над кем-то.
— А эта женщина, — перебил его Николай Левин, указывая на нее, — моя подруга жизни, Марья Николаевна. Я взял ее из дома, — и он дернулся шеей, говоря это. — Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет знать, — прибавил он, возвышая
голос и хмурясь, — прошу любить и уважать ее. Она всё равно что моя
жена, всё равно. Так вот, ты знаешь, с кем имеешь дело. И если думаешь, что ты унизишься, так вот Бог, а вот порог.
Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о
жене, мог надеяться, что всё образуется, по выражению Матвея, и мог спокойно читать газету и пить кофе; но когда он увидал ее измученное, страдальческое лицо, услыхал этот звук
голоса, покорный судьбе и отчаянный, ему захватило дыхание, что-то подступило к горлу, и глаза его заблестели слезами.
Он вздрогнул. Ему не стало ни больно, ни совестно… Он не допускал даже возможности сравнения между
женой и Фенечкой, но он пожалел о том, что она вздумала его отыскивать. Ее
голос разом напомнил ему: его седые волосы, его старость, его настоящее…
«Взвешивает, каким товаром выгоднее торговать», — сообразил Самгин, встал и шумно притворил дверь кабинета, чтоб не слышать раздражающий
голос письмоводителя и деловитые вопросы
жены.
— У Тагильского оказалась
жена, да — какая! — он закрыл один глаз и протяжно свистнул. — Стиль модерн, ни одного естественного движения, говорит
голосом умирающей. Я попал к ней по объявлению: продаются книги. Книжки, брат, замечательные. Все наши классики, переплеты от Шелля или Шнелля, черт его знает! Семьсот целковых содрала. Я сказал ей, что был знаком с ее мужем, а она спросила: «Да?» И — больше ни звука о нем, стерва!
Пониже дачи Варавки жил доктор Любомудров; в праздники, тотчас же после обеда, он усаживался к столу с учителем, опекуном Алины и толстой
женой своей. Все трое мужчин вели себя тихо, а докторша возглашала резким
голосом...
— Кустарь! Швейцария, — вот! — сиповатым
голосом убеждал лысый человек
жену писателя. — Скотоводство. Сыр, масло, кожа, мед, лес и — долой фабрики!
Слушая спокойный, задумчивый
голос наставника, разглядывая его, Клим догадывался: какова та женщина, которая могла бы полюбить Томилина? Вероятно, некрасивая, незначительная, как Таня Куликова или сестра
жены Катина, потерявшая надежды на любовь. Но эти размышления не мешали Климу ловить медные парадоксы и афоризмы.
Ее судороги становились сильнее,
голос звучал злей и резче, доктор стоял в изголовье кровати, прислонясь к стене, и кусал, жевал свою черную щетинистую бороду. Он был неприлично расстегнут, растрепан, брюки его держались на одной подтяжке, другую он накрутил на кисть левой руки и дергал ее вверх, брюки подпрыгивали, ноги доктора дрожали, точно у пьяного, а мутные глаза так мигали, что казалось — веки тоже щелкают, как зубы его
жены. Он молчал, как будто рот его навсегда зарос бородой.
Голос ее прозвучал жалобой и упреком; все вокруг так сказочно чудесно изменилось; Самгин был взволнован волнением постояльца, смущенно улыбаясь и все еще боясь показаться смешным себе, он обнял
жену...
Жена, кругленькая, розовая и беременная, была неистощимо ласкова со всеми. Маленьким, но милым
голосом она, вместе с сестрой своей, пела украинские песни. Сестра, молчаливая, с длинным носом, жила прикрыв глаза, как будто боясь увидеть нечто пугающее, она молча, аккуратно разливала чай, угощала закусками, и лишь изредка Клим слышал густой
голос ее...
Жена прижалась плотнее к нему, ее высокий, несколько крикливый
голос стал еще мягче, ласковее.
Правдин (останавливая ее). Поостановитесь, сударыня. (Вынув бумагу и важным
голосом Простакову.) Именем правительства вам приказываю сей же час собрать людей и крестьян ваших для объявления им указа, что за бесчеловечие
жены вашей, до которого попустило ее ваше крайнее слабомыслие, повелевает мне правительство принять в опеку дом ваш и деревни.
— Папенька, — закричала она жалобным
голосом, — папенька, не губите меня, я не люблю князя, я не хочу быть его
женою…
«Ай! кто это?» — «Это я, твоя
жена!» — с шумом говорил ему какой-то
голос.
Или буду с предводителем, которого я постыдно обманывал с его
женой, на собрании считать
голоса за и против проводимого постановления земской инспекции школ и т. п., а потом буду назначать свидания его
жене (какая мерзость!); или буду продолжать картину, которая, очевидно, никогда не будет кончена, потому что мне и не следует заниматься этими пустяками и не могу ничего этого делать теперь», говорил он себе и не переставая радовался той внутренней перемене, которую чувствовал.
— Капитан, — сказал он мне, и в
голосе его зазвучали просительные ноты, — моя не могу сегодня охота ходи. Там, — он указал рукой в лес, — помирай есть моя
жена и мои дети.
— Простите меня, Вера Павловна, — сказал Лопухов, входя в ее комнату, — как тихо он говорит, и
голос дрожит, а за обедом кричал, — и не «друг мой», а «Вера Павловна»: — простите меня, что я был дерзок. Вы знаете, что я говорил: да,
жену и мужа не могут разлучить. Тогда вы свободны.
Весь дом был тесно набит невиданными мною людьми: в передней половине жил военный из татар, с маленькой круглой
женою; она с утра до вечера кричала, смеялась, играла на богато украшенной гитаре и высоким, звонким
голосом пела чаще других задорную песню...
— Милостивый государь! — закричал он громовым
голосом Птицыну, — если вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным стариком, отцом вашим, то есть по крайней мере отцом
жены вашей, заслуженным у государя своего, то нога моя, с сего же часу, перестанет быть в доме вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот… винт! Да, винт! Я сказал нечаянно, но это — винт! Потому что он винтом сверлит мою душу, и безо всякого уважения… винтом!
— Ты, кажется, думаешь, что я твоя
жена, которую ты можешь бить, как бьешь Серафиму? — проговорила она дрогнувшим
голосом.
— Как выходит? — спросили в
голос муж и
жена.
— Уж чего ты, батька, не наскажешь, — недовольным
голосом ответила
жена. — Значит, не было на то воли Божией. Да кто еще узнал — пошла ли б она за нашего Васильюшку.
— Да сколько ж раз я молил тебя, уговаривал
женой моей быть?.. Сколько раз Богом тебя заклинал, что стану любить тебя до гробовой доски, стану век свой беречь тебя… — дрожащим
голосом говорил Петр Степаныч.
— Вот, Филанидушка, и опять лето-припасуха настало! — говорит он
жене, стараясь сообщить своему
голосу бодрость.
О матери моей все соседи в один
голос говорили, что Бог послал в ней Василию Порфирычу не
жену, а клад.
— Врать, что ли, стану? — закричал Гаврила Маркелыч, да так, что
жена маленько вздрогнула. — Посватался, — прибавил он, понизив
голос.
Обобрали беднягу, как малинку, согнуло горе старика, не глядел бы на вольный свет, бежал бы куда из дому:
жена воет не своим
голосом, убивается; дочери ревут, причитают над покраденными сарафанами, ровно по покойникам.
— Король-девка! — вскликнула Дарья Никитишна. — Только знаешь, что скажу я тебе нá это, Дунюшка? Живучи с такою
женой, муж-то не вытерпел бы, не гудок, а плеть в руки взял бы — запела б песню другим
голосом, как раз-другой обошел бы он тебя дубовым корешком.
— А тебе тоже бы молчать, спасенная душа, — отвечал Патап Максимыч сестре, взглянув на нее исподлобья. — Промеж мужа и
жены советниц не надо. Не люблю, терпеть не могу!.. Слушай же, Аксинья Захаровна, — продолжал он, смягчая
голос, — скажи стряпухе Арине, взяла бы двух баб на подмогу. Коли нет из наших работниц ловких на стряпню, на деревнях поискала бы. Да вот Анафролью можно прихватить. Ведь она у тебя больше при келарне? — обратился он к Манефе.
— Приводится тебе, дитятко, спознавать чужу дальню сторону, — нá
голос причитанья завела было она, но Трифон у́нял
жену.
— Ну, ступай спать, — мягким
голосом сказал
жене Патап Максимыч. — Утро вечера мудренее… Ступай же, спи… Свадьбе не бывать.
А была б у нас сказка теперь, а не дело, — продолжала Фленушка взволнованным
голосом и отчеканивая каждое слово, — был бы мой молодец в самом деле Иваном-царевичем, что на сивке, на бурке, на вещей каурке, в шапке-невидимке подъехал к нам под окно, я бы сказала ему, всю бы правду свою ему выпела: «Ты не жди, Иван-царевич, от меня доброй доли, поезжай, Иван-царевич, по белому свету, поищи себе, царевич,
жены по мысли, а я для тебя не сгодилась, не такая я уродилась.
Недавно лечил я одну молодую женщину,
жену чиновника. Муж ее, с нервным, интеллигентным лицом, с странно-тонким
голосом, перепуганный, приехал за мною и сообщил, что у
жены его, кажется, дифтерит. Я осмотрел больную. У нее оказалась фолликулярная жаба.
В впечатлениях, подобных тем, которые последовали за моим входом, никогда невозможно разобраться… Разве можно запомнить слова, произносимые в первые моменты встречи матерью и сыном, мужем и
женой или двумя влюбленными? Говорятся самые простые, самые обиходные фразы, смешные даже, если их записывать с точностью на бумаге. Но здесь каждое слово уместно и бесконечно мило уже потому, что говорится оно самым дорогим на свете
голосом.
Под конец он спохватился и придал
голосу полуюмористическую нотку. Но
жена простодушно пояснила...
В комнате водворилось неловкое, тягостное молчание.
Жена капитана смотрела на него испуганным взглядом. Дочери сидели, потупясь и ожидая грозы. Капитан тоже встал, хлопнул дверью, и через минуту со двора донесся его звонкий
голос: он неистово ругал первого попавшего на глаза работника.
— Ваша
жена… черт… Если я сидел и говорил теперь с вами, то единственно с целью разъяснить это гнусное дело, — с прежним гневом и нисколько не понижая
голоса продолжал барон. — Довольно! — вскричал он яростно, — вы не только исключены из круга порядочных людей, но вы — маньяк, настоящий помешанный маньяк, и так вас аттестовали! Вы снисхождения недостойны, и объявляю вам, что сегодня же насчет вас будут приняты меры и вас позовут в одно такое место, где вам сумеют возвратить рассудок… и вывезут из города!
Так как мы уже заикнулись про
жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича есть
жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый
голос.
Громадный протодиакон с необыкновенно пышными завитыми рыжими волосами трубил нечеловечески густым, могучим и страшным
голосом: «
Жена же да убоится му-у-ужа…» — и от этих потрясающих звуков дрожали и звенели хрустальные призмочки люстр и чесалась переносица, точно перед чиханьем.
Потом ему представлялась несчастная, разбитая Полинька с ее разбитым
голосом и мягкими руками; потом ее медно-красный муж с циничными, дерзкими манерами и жестокостью; потом свой собственный ребенок и, наконец,
жена.
— А
жена должна, — заговорил женский
голос из коридора, — не показывать вида, что понимает великую школу мужа, и завести маленькую свою, но не болтать о ней за бутылкой вина…